Завтра была война (1987)

Режиссёр Юрий Кара

По повести и сценарию Бориса Васильева

В главных ролях: Ирина Чериченко, Нина Русланова, Наталья Негода, Вера Алентова, Юлия Тархова, Сергей Никоненко, Владимир Заманский.

Посмотреть можно здесь.

ЗБВ 2

«Завтра была война» сдаёт тест Бехдель с таким запасом, что хватило бы на все фильмы из нашей категории НЕЗАЧЁТ. Ну, а уж гендерный вопрос встаёт в полный рост в первом же диалоге. Старшеклассница Зина (она только что крутилась у зеркала, разглядывая собственую грудь) перебивает комсомольскую тревогу одноклассницы Искры за судьбу Саши Стамескина вопросом о том, не стал ли и ей, Искре, за лето тесен лифчик.

Искра: Не тем ты интересуешься, Зинаида. Совершенно не тем, чем должна интересоваться комсомолка.

Зина: Это я сейчас комсомолка. А потом я хочу быть женщиной!

Искра: Как тебе не стыдно! Нет, вы слышали? Оказывается, её мечта — быть женщиной! Не лётчицей, не парашютисткой, не стахановкой, наконец, а женщиной! Игрушкой в руках мужчины!

Зина: Любимой игрушкой. Просто игрушкой я быть не согласная.

Искра: Перестань болтать! Мне противно слышать, потому что… это буржуазная пошлость, если хочешь знать!

Во как. Реакция Искры на слова Зины, в лучших традициях диалектического синтеза, объединяет противоположности. Вся раннесоветская шизофрения по женскому вопросу тут как на ладони. С одной стороны — утверждение активной социальной роли женщины. С другой — отрицание любых атрибутов сексуальности вплоть до растущих девичьих грудей как «пошлого» буржуазного пережитка, неуместного в новом обществе.

ЗБВ 4

При этом половое ханжество, которое сталинский «большой стиль» оставил в наследство всей послевоенной советской культуре, воцарилось вовсе не сразу. После захвата власти большевиками и до конца 20-х годов о сексе не просто писали в газетах и говорили на собраниях; о нём писали и говорили порой до того прогрессивно, что коленки дрожат. Скажем, Александра Коллонтай, нарком первого большевистского правительства и фронтвумэн марксистского феминизма в голове вашего покорного слуги, считала удовлетворение полового инстинкта столь же естественным, как и утоление голода. Для «классовых задач пролетариата, — писала она, — совершенно безразлично, принимает ли любовь формы длительно оформленного союза или выражается в виде преходящей связи». Троцкий обзывал «дремучими» взгляды тех, кто настаивал на обязательной регистрации браков. Член Женотдела ЦК П. А. Виноградская не видела ничего принципиально плохого в многомужестве и многожёнстве.

Раскрепощение сексуальности вообще и женской сексуальности в частности поначалу закреплялось и политическими решениями. В 1920-м Наркоматы здравоохранения и юстиции разрешили аборты. (Ленин называл запрет абортов «лицемерием господствующих классов».) Семейный кодекс 1918 года упростил развод и отправил на свалку истории понятие «незаконнорожденный ребёнок». По брачному законодательству 1926 года, развестись можно было в одностороннем порядке да ещё и «почтовым уведомлением». Гражданский брак приравнивался к зарегистрированному.

Делегатка

Г. Ряжский. «Делегатка» (1927)

Обратно все гайки закрутили в 1936-м. Развод сделали двухэтапным: обе стороны должны были дважды явиться в суд, объявить о расставании в местной газете и уплатить немаленькую пошлину. Аборты «по желанию» запретили напрочь. Ни о каких легкодоступных средствах контрацепции не было и речи. Советская женщина, как отметил один большой партийный начальник, больше не была «освобождена от той великой и почётной обязанности, которой наделила её природа: она мать, она родит».

В пропаганде всё это сопровождалось культом социалистического целомудрия и воздержания. Уже в 20-е звучали мнения о том, что «[м]олодому рабочему не мешают жить мысли» о сексе, ибо «они его посещают редко, да и он может справиться с ними усилием воли». За первое десятилетие личной диктатуры семинариста Джугашвили, который был не менее далёк от феминизма Коллонтай, чем Путин от Pussy Riot, установка на благопристойность стала тотальной. «Моральная чистота комсомольца, — провозглашала «Комсомольская правда» в 1937-м, — надёжная гарантия от политического разложения».

Короче говоря, ко времени действия фильма «Завтра была война», с официальной точки зрения, «женская сексуальность могла быть реализованая только посредством деторождения» (Н. Лебина). Всё свободное от деторождения время полагалось вкалывать и бороться за социализм.

В итоге, как мы знаем, работа и казённая борьба за социализм при сохранении традиционных ролей в семье размазали российский феминизм фейсом об тэйбл. Эталоном женской эмансипации на закате СССР стала «освобождённая» домохозяйка, которой не нужно совмещать полный рабочий день на кухне с полным рабочим днём в Госплане. «Естественная женственность» сделалась символом борьбы с двоемыслием и государственным насилием.

«Завтра была война» демонстрирует этот идеологический кульбит с прямолинейностью революционного плаката. Главный отрицательный персонаж, классная руководительница Валендра (Алентова), весь фильм сражается с атрибутами женственности:

ЗБВ 8

— Мы не должны забывать о разлагающем влиянии вредной либеральной, то есть буржуазной демократии! (Брезгливо.) Локоны!.. Зеркала!..

Либерально-буржуазные зеркала приказал установить хороший, честный и т. д. директор школы (естественно, мужчина). На возмущение Валендры («Кокоток будем растить?!») он очень серьёзно отвечает: «Нет, женщин».

Положительный интеллигент и главная жертва репрессий в фильме — инженер Люберецкий. Его дочь, Вика, тоже хорошая и тоже жертва. Среди прочего, она сообщает активистке Искре, что счастье — это «любить и быть любимой»:

— Папа считает, что в жизни есть две святые обязанности. Для женщины это — научиться любить, а для мужчины — служить своему делу.

Искра резонно возражает, что это мещанство.

ЗБВ 3

— Я знала, что ты так скажешь, — мягко, с пониманием говорит Вика. — Нет, это не мещанство. Это нормальное женское счастье.

Особняком, но на ту же мельницу, льёт воду мать Искры — несгибаемая революционерка и героиня гражданской войны. Персонаж она положительный, но явно страдающий, а всё из-за того, что предала свою бабью натуру в угоду коммунистическим идеалам.

Дочь она воспитывает одна и делает это неудовлетворительно:

—  На ужин выпьешь молоко. Я больше ничего не успела сготовить. Мне завтра предстоит серьёзное выступление.

ЗБВ 5

Бабы на коммунальной кухне тоже ставят ей двойку за женственность:

— У неё, — говорят, — даже примуса нет.

На 61-й минуте для пущей ясности мать Искры проговаривает прямым текстом, что она плохая мать, и намекает, что вся её революционная деятельность не принесла ей счастья:

— (Искре.) Ты единственное, что у меня осталось. Я плохая мать. Но даже плохие матери хотят, чтобы их дети были счастливы.

Ну, и по ночам она плачет. Куда без этого.

Искрину маму по-настоящему жаль. В «Завтра была война» вообще всех жаль, даже Валендру. Тоталитаризм заставляет людей делать страшные вещи. Поэтому любой прутик в колёса тоталитарного государства, любое отклонение от единомыслия, любая мелочь, помогающая не плыть по гнусному течению, — благо почти по определению. Стихи Есенина, локоны, зеркала, мещанские идеалы — сгодится всё. Пока идёт фильм, система координат очевидна. В Советском Союзе образца 1940-го года Вика Люберецкая с её патриархальными мечтами — добро. Обличитель врагов народа Валендра — зло. Мама Искры, кричащая, что человек ноль по сравнению с обществом, — трагедия.

Но после финальных титров ложная дилемма, созданная официальным советским псевдофеминизмом, разваливается. Казарма или домострой — не единственные возможности. Впрочем, это видно и до титров. Борис Васильев не был никаким феминистом, но здесь надо отдать ему должное: он написал Искру Полякову — безусловного героя книги и фильма, девушку, которая остаётся человеком в тоталитарном кошмаре не потому, что ей хочется «нормального женского счастья», а просто потому, что быть человеком — это правильно.

Воспитала эту девушку, напомню, «плохая мать» без примуса. В конце — вы уж извините за спойлер — нацисты так и повесят дочь рядом с матерью за работу в подполье.

17552075

ЗАЧЁТ 3/3

К. З.

Реклама